Мила пишет

Недавно я столкнулась с довольно любопытной интерпретацией одного события из своего прошлого. Оказывается, когда-то я «подставила» коллегу, после чего его якобы из-за меня уволили.

Меня эта версия скорее насмешила, чем задела. Сначала я даже не могла понять, о ком идёт речь: пришлось мысленно перебирать события и вспоминать, кого же я умудрилась «подставить» настолько успешно. В конце концов нашлась только одна история, которая хотя бы отдалённо подходила под это описание.

Что произошло на самом деле

Один мой коллега имел привычку разговаривать с людьми довольно… своеобразно.

Однажды во время перемены, в школьном коридоре, в присутствии учеников и сотрудников он громко называл меня «сапожницей», «плохой матерью» и продолжал в том же духе. Поводом послужила ситуация с моим ребёнком: коллега утверждал, что тот бегал по коридору и ругался матом. Позже, со слов сына и по записям камер, выяснилось, что мой ребёнок просто находился рядом с учителем, а бегали и ругались другие ученики.

Но даже если оставить это обстоятельство за скобками и предположить, что претензия к ребёнку была совершенно справедливой, публичные оскорбления его родителя в школьном коридоре всё равно остаются довольно странным способом решать педагогическую проблему.

Профессиональная этика учителя предполагает тактичность, уважение к другим людям, доброжелательность и сотрудничество с родителями. Мне кажется странным искать отдельный параграф закона, который специально объяснял бы профессионалу, почему кричать на родителя и публично его оскорблять — неподходящий способ взаимодействия.

Тем более подобное поведение этого человека не было единичным и в отношении многих других коллег. Поэтому в какой-то момент я сообщила администрации довольно простую вещь: если это повторится, я буду защищать себя уже официально. При необходимости обращусь в полицию, а происходящее буду фиксировать.

С сотрудником провели беседу. Он продолжил работать. Позже он действительно ушёл из школы — по совершенно другой причине, связанной с требованиями к знанию эстонского языка.

Вот, собственно, и вся история.

А теперь её новая версия:

«Она пожаловалась → подставила человека → его из-за неё уволили».

Ошибка или удобная версия?

Вот здесь мне стало действительно интересно. Не обидно. Именно интересно. Потому что перед нами довольно наглядный пример того, как из нескольких реальных событий можно собрать совершенно новую историю.

Защита от публичных оскорблений получает новое название — «подставила». Последующий уход человека связывается с более ранним конфликтом — «из-за неё уволили».

Причём проверить эту конструкцию довольно легко. Согласно § 88 эстонского Закона о трудовом договоре (Töölepingu seadus), для чрезвычайного расторжения трудового договора работодателем по причине, связанной с работником, должно существовать веское основание. Сам по себе факт жалобы одного коллеги на другого таким основанием не является. Жалоба может стать поводом проверить обстоятельства, но решение о трудовых отношениях принимает работодатель.

В данном случае всё ещё проще: человек продолжал работать после произошедшего и ушёл позже по другой причине. Но здесь возникает вопрос гораздо интереснее юридического.

А что, если человек, рассказывающий подобную историю, знает исходные факты?

Тогда остаются, по существу, две возможности.

• Либо человек знает отдельные факты, но действительно не замечает, что построенная им причинно-следственная связь из них не следует.
• Либо способен это заметить, но более удобная интерпретация почему-то оказывается привлекательнее фактов.

Не знаю, какой вариант мне кажется более утешительным. В первом случае возникает вопрос о качестве мышления. Во втором — уже о добросовестности.

Когда отношение к человеку становится «фактом» о нём

Именно здесь маленькая сплетня стала для меня интереснее самой истории.

Иногда у нас уже существует определённое отношение к человеку. И тогда появляется соблазн отбирать и интерпретировать информацию так, чтобы она это отношение подтверждала. Защита своих границ становится «подставой». Несогласие можно назвать «конфликтностью». Попытку возразить — «неадекватностью». Два события, произошедшие одно за другим, — причиной и следствием. И в какой-то момент собственное отношение к человеку незаметно превращается в набор якобы объективных фактов о нём.

Мне кажется, именно здесь критическое мышление нужнее всего. Не тогда, когда мы проверяем информацию, которая кажется нам подозрительной. А тогда, когда информация идеально подтверждает то, во что нам и без того очень хочется верить. Потому что в этот момент желание проверить её обычно минимально.

Причём здесь диплом?

Мы живём в удивительное время. Никогда прежде человеку не было настолько легко получить доступ к информации. За несколько секунд можно найти первоисточник, открыть закон, проверить термин. Теперь рядом есть ещё и искусственный интеллект, которому можно задать вопрос, попросить проверить аргументацию или найти слабое место в собственном рассуждении.

Казалось бы, всё это должно помогать нам мыслить лучше. Но наличие инструмента для мышления ещё не означает самого мышления.
И здесь появляется деталь, которая удивляет меня во всей этой истории больше самой сплетни.

Мы ведь все — учителя.

Все люди, о которых идёт речь, имеют высшее образование. За плечами — магистратура, экзамены, исследовательские работы, профессиональная квалификация.

Когда-то мне казалось, что университет неизбежно формирует определённую интеллектуальную дисциплину. Теперь я в этом совсем не уверена. Можно научиться писать исследовательскую работу. Можно правильно оформлять источники. Можно сдавать экзамены. Можно знать, что последовательность событий ещё не доказывает причинно-следственную связь. Можно профессионально требовать доказательств от других. Но всё это ещё не означает, что такой способ мышления стал частью человека.

Наверное, поэтому для меня постепенно разделились три понятия: диплом, образование и образованность. Диплом подтверждает, что человек прошёл программу и выполнил установленные требования. А образованность, возможно, начинается там, где заканчивается необходимость сдавать экзамен. Когда рядом уже нет преподавателя, который попросит обосновать вывод. Когда за логическую ошибку никто не снизит оценку. Когда можно выбрать удобную версию событий — или остановиться и спросить себя: «А у меня вообще есть основания так думать?»

Сапожник без сапог

Кажется, для этого парадокса давно придумали гораздо более простое выражение: сапожник без сапог. В данном случае «сапоги» — это не знания по предмету. Это привычка пользоваться тем способом мышления, которому мы учим других.

На уроке естественных наук ученик вполне может сказать: «Сначала произошло А, потом Б. Значит, А стало причиной Б». И моя работа как учителя именно в этот момент начинается. Почему ты решил, что между событиями существует причинная связь? Какие у тебя доказательства? Какие ещё объяснения возможны? Можно ли проверить твоё предположение?

Мы просим детей не просто назвать ответ, а обосновать его. Учим отличать наблюдение от вывода, факт от предположения, доказательство от интерпретации.

Но тогда возникает довольно неудобный вопрос: а применяем ли мы те же требования к собственному мышлению?

А если этот человек — учитель?

Вот здесь для меня заканчивается забавная история про сплетню. Потому что учитель постоянно занимается интерпретацией.

Он разбирает конфликты между детьми. Оценивает их поведение. Выслушивает разные версии одного события. Разговаривает с родителями. Формирует собственное мнение об учениках и иногда сообщает это мнение другим взрослым.

Поэтому способность отличать факт от собственной интерпретации — уже не просто красивое интеллектуальное качество. Она профессионально важна.

• Если подмена понятий становится привычным способом объяснять поступки других людей — остаётся ли эта привычка за дверью класса?
• Если мы легко приписываем человеку мотивы, которых не можем знать, — не делаем ли мы того же самого с учениками?
• Если собственную интерпретацию принимаем за факт — насколько надёжно отличаем одно от другого, когда оцениваем поведение ребёнка, разговариваем с родителем или разбираем школьный конфликт?
• Не называем ли иногда несогласие «неуважением», защиту своих границ — «проблемным поведением», неудобный вопрос — «конфликтностью»?

Вот это уже заставляет меня задуматься гораздо сильнее, чем любые разговоры обо мне. Потому что неприятная человеческая привычка обращаться с фактами подобным образом — это одно. Но если тот же способ мышления переносится в класс, он становится профессиональной проблемой.

И именно это оказалось для меня главным выводом всей истории.

Мне уже не особенно интересно, кто и что говорит обо мне. Гораздо интереснее сам механизм, который я благодаря этой ситуации вдруг увидела.

Можно иметь диплом, научную степень, должность и годы профессионального опыта — и всё равно пользоваться критическим мышлением как рабочим инструментом: достать его на уроке и убрать обратно после звонка.

А можно сделать его привычкой. Привычкой проверять не только чужие ответы, но и собственные выводы. Особенно те, которые очень хочется считать правдой. Поэтому, если кто-то узнаёт в этой истории собственный способ рассуждать, возможно, стоит однажды задать себе те же вопросы, которые мы ежедневно задаём детям:

• Что здесь факт?
• Что здесь моя интерпретация?
• Что я действительно знаю?
• Какие у меня доказательства?
• И не превратил ли я собственное отношение к человеку в «факт» о нём?